Книги о Братске и братчанах

И.С. Смирнов «Однополчане. Воспоминания»

12 сентября 2009 года исполнилось бы 90 лет со дня рождения нашего земляка, уроженца села Большая Када Ивана Сергеевича Смирнова. В день своего двадцатилетия, 12 сентября 1939 года, он был призван на службу в Красную армию вместе с другими молодыми людьми Братского района. Весь призыв составил 52 человека. Все они были направлены на Восток для прохождения воинской службы. Служба в армии затянулась на 7 лет. Путь, прошедший однополчанами, Иван Сергеевич прослеживает в своих воспоминаниях.
Мне удалось немного отредактировать воспоминания Ивана Сергеевича, не изменяя и не уточняя названий армий, дивизий, мест прохождения его ратного подвига, оставляя, по возможности, стиль автора.
Воспоминания «Однополчане» написаны в 1970-1980 гг., в то время, когда он вел поиск имен братчан, не вернувшихся с Великой Отечественной войны, для увековечения на мемориале Славы.
К 90-летию Ивана Сергеевича выставляем на сайт г. Братска первую часть его труда. По мере обработки будут выставлены биографии и фотографии всех 52 однополчан, призванных вместе с Иваном Сергеевичем 70 лет назад. Иван Сергеевич умер 4 апреля 2008 г.

Председатель президиума Братского городского отделения ВООПИиК
Ступак Г.Е.

И.С. Смирнов

Однополчане. Воспоминания

Какое наше Российское государство не счастливое. Весь двадцатый век был в смертельных войнах. Начиная с 1904-1905 года, война с Японией. В Порт-Артуре мой дед прослужил и провоевал семь лет. Через девять лет - Первая мировая война. В 1929 столкновения на Китайской восточной железной дороге (КВЖД), в 1938 - на озере Хасан, в 1939 - на монгольской земле в районе реки Халхин-Гол, в 1940 - финская кампания.

22 июня 1941 года фашистская Германия развязала самую кровопролитную войну, которая длилась четыре долгих года. Трем поколениям пришлось не жить, а проливать свою кровь во имя жизни. И мне пришлось служить и воевать тоже семь лет, как деду и отцу. Но на закате двадцатого века еще сумели начать бесконечную войну в Чечне. Да когда же мы будем жить в мире и в радости...

Мне повезло больше всех моих однополчан из села Братск, с которыми призывался 12 сентября 1939 года. Призыв был большой - пятьдесят два человека, служить пришлось всем вместе на Дальнем Востоке в 113 полку знаменитой тридцать второй Краснознаменной стрелковой дивизии, которая в 1938 году разгромила японских самураев около озера Хасан.
Незаметно прошли почти два года службы, изучали военное оружие, стали политически грамотными и физически крепкими. Красноармейцы через два месяца мечтали о демобилизации. Но 22 июня фашистская Германия нарушила договор о ненападении и вероломно напала на Советский Союз. Началась Великая Отечественная война.

Наша дивизия находилась у самой границы у озера Хасан, укрепляли и охраняли границу. С подходом фашистских войск к Ленинграду и Москве тридцать вторую Кранознаменную стрелковую дивизию перебросили на Запад, на Волховский фронт, но, не вступая в бой, перенацелили под Москву и оказались на историческом поле Бородино, где 9 октября 1941 года приняли боевое крещение.

И начала нас война рассортировывать, кого в братские могилы, кого в госпитали, некоторых в другие полки. Пройдя трудные боевые дороги, я в 1947 году инвалидом отечественной вернулся домой на родную Братскую землю.
Первым долгом захотелось узнать, кто же из моих однополчан вернулся с войны? И, оказалось, погиб тридцать один, защищая Родину, вернулся домой двадцать один. Но время, ранения, контузии и болезни делали свое дело. Один за другим стали уходить из жизни. Последними из того призыва в 2000 году умерли Орлов Тимофей Васильевич и Чубыкин Василий Акимович. Я остался один из пятидесяти двух. И я обязан оставить память о тех, с кем призывался, служил, воевал и жил после войны. У меня получилась рукописная книга с подробными биографическими данными и фотографиями. Известна могила каждого, о ком я рассказываю. Спите вечным сном, мои друзья-товарищи-однополчане.

Вспоминаю, как это было. Все началось с одного письма. Сестра моего однополчанина Прасковья Ивановна Азаренко узнала, что я призывался, и служил в Красной Армии с ее родным братом Дмитрием Ивановичем Климовым. Она написала мне письмо, в котором говорит, что хочет узнать и услышать о светлой памяти единственного родного брата, а он был и остается для меня святыней.

Вот это письмо и заставило меня вспомнить то далекое прошлое время, как мы в Братском райвоенкомате призывались, служили два года в одном полку на границе у озера Хасан, где и застало нас 22 июня 1941 года. И у меня заболела душа, что до сих пор переживают родные о своих погибших, а прошло уже три десятка лет.

У всех моих однополчан к этому времени умерли родители. Остались братья, сестры, племянники, которые помнят и чтят своих защитников Родины. Да и они-то, оказывается, мало что знают. Были малые, как Прасковья Ивановна Азаренко.
Русский народ хорошо помнит историю своей Родины, чтит Александра Невского, Дмитрия Донского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Особенно в памяти недалекое прошлое - великое Бородинское сражение 1812 года.
Как же мне не вспомнить о моих однополчанах и не написать о них? Такие как Дмитрий Климов, молодые, здоровые, красивые парни повторили в 1941 году подвиг на Бородинском поле и погибли в свои двадцать два года жизни.
Нас, братчан, было пятьдесят два человека из двадцати пяти сел и деревень Братского района. Когда приехали на призыв в Братск, каждому хотелось поехать на службу, хотя все знали, какая сложилась в мире обстановка, особенно для нашей страны. Красная Армия продолжала сражаться с японскими самураями на Халхин-Голе. И как раз в эти дни фашистская Германия напала на Польшу и, громя слабую польскую армию, приближалась к западной границе Советского Союза.
Первое сентября 1939 года считается началом Второй мировой войны. Наша Красная Армия тоже перешла польскую границу и стала освобождать народы Западной Белоруссии, Западной Украины, Молдавии и Северной Буковины. Мы, призывники, были подготовлены к службе в армии и горели желанием идти служить. В селах и деревнях мы занимались в первичных организациях ОСАВИАХИМа. С нами занимались пришедшие из армии старшие товарищи - Дмитрий Кузмич Любиков, Роман Акимович Безотечество, Александр Иванович Дребезгевич. Сдавали нормы на значок “Ворошиловский стрелок” и “Будь готов к труду и обороне”, изучали боевую винтовку, хорошо стреляли.

Нас, из Больше-Кадинского сельского Совета, было восемь человек и мы просили военкомат, чтобы всех зачислили в одну команду, служить в одном полку. Помогла тогда наша просьба или нет, но нас, братчан в количестве пятидесяти двух человек, включили в одну команду. С нами пришли на призыв и те, кому еще по возрасту рано было призываться. Двое ребят, 1920 года рождения, добились, чтобы их призвали на службу. Оба были кандидаты в члены ВКП(б) и им посодействовал первый секретарь райкома партии Цимбал.
С боевым настроением мы поехали домой, получив повестки, чтобы рассчитаться на работе, отдохнуть перед отправкой неделю и 12 сентября 1939 года прибыть в военкомат.
Вспоминаю забавный случай. Только проехали крайние дома Братска, на встречу шла пожилая цыганка. Она, на быстром ходу, остановила наших лошадей и стала предлагать нам погадать. Рассказать, что было и что в будущем нас ожидает. Все стали отказываться, она уверенно ответила: “Мне поверите”. Она обратилась ко мне: “Дай, сынок, тебе первому погадаю, будешь меня часто вспоминать”. Все ребята, смеясь и, шутя, заставили меня согласиться.

Цыганка гадала по-особому. Из кармана достала маленькое, круглое зеркальце, треснутое с краю, дыхнула на зеркальце, положила к ладони моей левой руки и стала смотреть в него и, как пулемет, говорить: “ У тебя скоро будет дорога в казенный дом”. Цыганка знала, что проходит призыв, и уверенно говорила. Она видела, в каком мы прекрасном настроении. “...У тебя будет два смертельных удара. Если еще и позолотишь, то скажу, сколько проживешь”. Сказала годы, больше, чем живет мой дед Аким Григорьевич, ему 72. Этим она заинтересовала всех. И Кеша Неустроев протянул ей свою руку для гадания. Цыганка посмотрела на ладонь и проговорила: “Тебе, сынок, гадать не буду”. Так же не стала гадать и другим, только взглянет на ладонь руки. На этом гаданье закончилось. Поехали. Стали обсуждать, почему мне все подробно рассказала, а больше никому не стала гадать. Пришли к выводу, что цыганка высказалась и нового ничего не придумает, и поэтому отказалась. Да, я эту пожилую цыганку вспоминаю, она предсказала мне два ранения и то, что долго проживу. А ребята все погибли.

Дома меня встретили по-разному. Мои братья Саша и Коля, сестры Пана, Мария и Тамара остались довольны, что я поеду служить в Красную Армию. А вот дед, мать и отец стали переживать. Они хорошо знали, что такое армия и что такое война.

Отец прошел германскую окопную войну, около города Барановичи в 1916 году был тяжело ранен. Лечился в Москве, а после выздоровления принимал участие в февральской революции в столице, а в октябрьские дни в Петербурге и в Одессе. В 1918 году отец приехал домой в село Большая Када, взял охотничье ружье и пошел в партизаны с Николаем Ананьевичем Бурловым. Продолжал воевать семь лет, до 1922 года. Колчаковские каратели разграбили все хозяйство отца, сожгли дом и все строения. И снова настало тяжелое время, подросли сыновья. Подошло мое время службы в Красной Армии. Я стал успокаивать родителей, что нет для нашей страны опасности в войне с Японией так как война ведется не на нашей территории, а с Германией заключен договор о ненападении. Отец усмехнувшись, ответил: «Многого ты еще не понимаешь, верить Гитлеру и Риббентропу не надо, они своих обещаний не выполняют. Говорят, что в Чехословакии и Австрии они защищают немцев, так же могут сказать, что будут защищать немцев, живущих в Поволжье. Вот, сынок, как может случиться. Причину начать войну всегда находят. Мне пришлось долго воевать, проливать свою кровь, видно и тебе выпадет такая же доля».

Мне казалось, что отец неграмотный, темный человек, а как убедительно рассуждал о времени, в котором мы живем. Я остался при своем мнении, что ничего страшного нет. Отец устроил по русскому обычаю проводы, которые запомнились мне на всю жизнь. За столом собрались родные, знакомые, мои друзья. По настоянию гостей, отца и дедушки, я впервые в мои двадцать лет выпил стакан водки.

Два года я уже работал заведующим клубом и избачем в своем родном селе Большая Када, получал хорошую зарплату. Да и все мои друзья не выпивали и не курили.

Одиннадцатого сентября 1939 года нас, пятерых призывников из села Большая Када провожали в армию. Утром все колхозники не поехали на уборку урожая, а решили нас проводить. Для нас это было трогательно и на душе радостно, что мы в поле зрения своих односельчан.

Это за многие годы, впервые из одного села сразу едут пятеро парней. Видно все понимали, куда и зачем провожают. Моя мать Анна Спиридоновна наказывала: ”Береги себя, сынок, держись дружнее с Кешей Неустроевым и Петей Карповым”. Подошел к нам Костя Терпугов и стал уговаривать мою мать: “Ты, тетка Анна, не особенно переживай, два года незаметно пройдут, мы обязаны служить по закону, я на будущий год с удовольствием поеду в армию”. “Где два, может быть и три и пять - ответила она ему и показала на отца, прослужил, провоевал семь лет”. Костя очень добрый труженик, пахарь, жнец и настоящий артист. Он у меня был первым помощником, организатором всех массово-культурных мероприятий, любимец односельчан.

Отвозил в Братск нас Андриян Григорьевич, отец Пети Карпова. Председатель колхоза просил, чтобы он не задерживался и быстрее ехал в поле: каждый час на уборке дорог.

Я видел, как тяжело расставались братья Петя и Борис Карповы. Не скрывали слез. Борис приехал из Иркутска в отпуск, там он работал секретарем от Центрального комитета комсомола на авиазаводе. Он хорошо знал неблагоприятную обстановку в мире.

Поехали. Все пошли по улице к деревенскому угору, где на самом бугре попрощались. Отсюда видна деревня Калтук, где к нам присоединились Вася Терешкин, Вася Наумов и Миша Иванов. Немного отъехали, на душе стало легче. День разгулялся теплый летне-осенний день. Больше всех радовался Кеша Неустроев, что осуществилась его мечта, и он едет служить в армию. Андриян Григорьевич заметил, что мало радости ехать на службу в армию, легкой службы не бывает, придется хлебнуть всего: и холод, и голод, усталость, душевные переживания и, даже, страх. “Не пугай нас, дядя Андриян, - не сдавался Кеша, - вы служили, воевали, и сейчас служат, и мы будем служить, а трудности нам не страшны”. “Я вас не пугаю, говорю то, что сам пережил”- ответил Андриян Григорьевич.

Ехать было хорошо, лошади бежали быстро. Позади остались Больше-Кадинские поля, проехали село Большеокинск и на небе появились сначала серые тучи, затем стали синеть, темнеть, закрыли солнце. И только проехали деревню Долоново засверкали молнии, загремел гром. И без разведки полил проливной, хлесткий холодный дождь. За считанные минуты мы стали с головы до ног мокрые. Андриян Григорьевич в свое оправдание проговорил: “Вот и начинается ваша предармейская жизнь”.

Дождь до самого Братска не переставал нас мочить. В Братск приехали в полночь, и, не успев обсушиться, пошли в райвоенкомат. 12 сентября утром взошло красное солнышко и его теплые лучи стали просушивать дорожную грязь. Все призывники собрались без опоздания. Ровно в полдень на площади около райисполкома состоялся митинг жителей Братска, посвященный проводам большой команды призывников в Красную Армию.

На митинге выступили первый секретарь Братского райкома партии Цимбал, райвоенком Якубовский и Клава Попова. Дали наказ, как служить в армии. С ответным словом от имени команды выступил Кеша Шаманский. Он заверил братчан: “Служить будем честно, изучать военно-боевую технику, достойно выполним свой священный долг, а если враг попробует нарушить мирную жизнь, не пожалеем крови и жизни для защиты Родины”.

Матвей Варкулевич растянул меха своей неразлучной гармони-трехрядки, запели: “…если завтра война, если завтра в поход...” и поехали, разбрызгивая колесами машин жидкую грязь по дороге.

Ехать было трудно, машины часто оказывались в кюветах, и нам приходилось помогать выехать им на дорогу. В этот день доехали только до родного села и остановились на ночлег. Мне повезло, я еще дома успел отметить свой день рождения, очень жалел, что отец остался ночевать в колхозной бригаде. 12 сентября мне исполнилось двадцать лет. Наш призыв в армию двадцатилетних был последним, с 1940 года стали призывать восемнадцатилетних.

На второй день доехали до Тангуя, ночевали там, и только на третий день доехали до Тулуна. Вот такая была дорога Братск-Тулун. На военно-пересыльном пункте пробыли недолго, но оставили о себе добрую память. Баянисты растянули меха, а Кеша Неустроев, Гоша Николаев, Кеша Шаманский и другие братчане показали такие заковыристые колена, что удивили всех присутствующих. В один голос говорили: “Какие веселые ребята из Братска”.

Строем пошли на железнодорожный вокзал. Большинство из нас видели железную дорогу и поезд впервые. Стало открываться новое, неизвестное. Стали гадать, куда поедем: на запад или на восток? Хотелось посмотреть Москву, но поехали на Восток. Значит, поедим на Халхин-Гол. Из Иркутска поехали в товарных вагонах, но ехать было удобно, не так как на машине ехали до Тулуна. На станции Чита нам приказали выходить без вещей, оставить в вагоне дежурного. Оказалось, что на привокзальной площади проходил митинг по случаю окончания войны на Халхин-Голе. Япония запросила мир. «Принять участие в войне с Японией не успели», - скрушались Вася Терешин, Кеша Неустроев и другие». Поехали дальше на Восток. До Владивостока не доехали всего семьдесят пять километров. Мы покинули обжитый вагон. Нас ждала торжественная встреча с духовым оркестром и оглушительным боем барабанов. Я подтянулся, взбодрился, старался расправить грудь “петухом” и левой ногой провалился в дыру настила из досок и до крови сорвал кожу на левой ноге ниже колена. Боль пронзила все тело, но я не подал виду, догнал товарищей и пристроился к ним. Сразу мне не повезло.

Встретил нас комиссар полка Поляков с полковым оркестром. Вот это встреча! Комиссар приветствовал нас с прибытием на службу в армию, пожелал нам стать смелыми, мужественными воинами, как старшие товарищи, поставил перед нами основную задачу-освоение боевой техники и оружия. Затем кратко рассказал историю 113 стрелкового полка. Полк был сформирован еще в 1917 году из рабочих Нарвской заставы в Петрограде. Участвовал в свержении Временного правительства Керенского-Львова. Сражался с белогвардейскими войсками генерала Юденича. Затем подавлял Крандштатский мятеж, сражался с армией Колчака. 113 стрелковый полк особенно отличился при форсировании реки Белой и в боях за город Уфу.

Длинной дорогой прошел с боями полк по Сибири и Забайкалью, где сражался с отборными войсками белогвардейцев и японцев. Закончился боевой поход на берегу Тихого океана в 1922 году освобождением Владивостока. Вот с того времени 113 стрелковый полк стоит на страже дальневосточных границ.

За годы гражданской войны красноармейцы, командиры и комиссары численностью одна тысяча семьсот человек были награждены орденом Красного Знамени и другими знаками отличия. Полк в составе тридцать второй Краснознаменной стрелковой дивизии продемонстрировал силу, мощь и боевое мастерство в сражениях с японскими самураями у озера Хасан в 1938 году. За эту операцию многие награждены орденами и медалями, а трое стали Героями Советского Союза. Это красноармеец Чуйков, помощник командира взвода Баринов и командир батальона капитан Бочкарев.

В знак особого отличия был учрежден специальный знак “Хасановец” и вручен как награда всем участникам хасанских боев.

Новобранцам комиссар понравился. Высокий, красивый, стройный, с таким комиссаром готовы пойти в огонь и воду. Комиссар и музыканты уехали, а мы сложили вещи в машину и пошли в казармы. Мне с травмированной ногой было тяжело идти, но я решил пройтись со всеми пешком, а не сопровождать вещи на машине.

У нас в Сибири листья на деревьях уже пожелтели, когда мы уезжали, а здесь было все в зелени и тепло. Дома в основном деревянные, только где располагалась вся 32 дивизия, были кирпичные казармы. Старослужащие красноармейцы радостно встречали нас, так как мы приехали им на смену, а им предстояло через несколько дней ехать домой.
Нас сразу повели в баню, с дороги мы устали и были голодные. Подъехал на машине старшина, привез нам новое обмундирование. Раздал льняные мешки и велел снять нам все себя, сложить в мешки, написать свою фамилию и зашить их, чтобы они хранились два года до демобилизации из армии, а потом в этой одежде возвратиться домой.
Все засмеялись на шутку старшины.
Кто успел написать, зашить, бежали в баню. Баня оказалась настоящей, только без веника. Настал момент, когда старшина стал нас обмундировывать. Он преобразился, стал добрый, на глаз определял, какой размер кому выдавать.

Получили все новое. Удивлялись и радовались даже белым, мягким, теплым портянкам, скрипучим яловым сапогам, не кирзовым. Украшала фуражка. Старшина не только выдавал одежду, а подбирал по фигуре, чтобы все было хорошо. На его лице сияла улыбка, когда на его глазах преображался призывник. Вася Терешкин и Кеша Неустроев по несколько раз примеряли одежду, но старшина на них не сердился.
Военная форма всех преобразила, стали выше ростом, стройнее. Особенно выделялся Алеша Безотечество, он стал как картинка, веселый, радостный. Вот бы его сейчас показать в родном селе Большая Када, да пройти по улице, сколько было бы зависти у ребят, а у девушек затрепетали бы сердечки. Алеша еще с девушками не дружил. Он все лето жил и работал на заимке в третьей бригаде, домой приезжал в субботу или в воскресенье, помыться в бане. Ходить в клуб и в избу-читальню в своей одежде стеснялся. Я подбирал ему интересные книги, и он в свободные минуты читал. Вот бы его сфотографировать и послать фото родным!

Из бани шли обновленные, энергичные. Но тут подвезли солому и мы стали ею набивать матрасовки и наволочки. Солома оказалась ржаной, грубой и жесткой. По приказу сержанта туго набитые матрасы и наволочки занесли на второй этаж. В комнате двухэтажные деревянные нары. Сержант показал, как заправлять кровать. И подошел вечер. В казарме совсем темно. Электролампочки светят слабо, только волоски накалились докрасна. На кровати садиться не положено, стульев нет, а главное, потеряли надежду поужинать, но сержант заверил, что нас обязательно накормят. В армии командование о питании заботится даже лучше, чем родная мать. И кормят и отдыхают, все согласно расписанию.

Этот день показался самым длинным и впечатлительным, доехали до места службы, пережили много приятного и радостного. И какая радостная получилась встреча, такой мы не представляли: с духовым оркестром и сам полковой комиссар приветствовал нас. Уже вечер, а нас не кормили, стало грустно. Но вдруг дневальный подал команду: “Приготовиться к ужину”. “Вот это доброе дело “- обрадовался Кеша Неустроев. Он постоянно в движении, вертится, вникает во все разговоры по любому поводу. При том, он смелый, находчивый, такие люди любят верховодить. Он обязательно попадет в полковую школу и станет командиром отделения.

В столовой то же света мало. Нас рассадили по десять человек. Принесли по куску хлеба, кружке сладкого чая и что-то в кастрюле. Кеша Неустроев работал в экспедиции и быстро определил, что это рыбные консервы.
Вася Терешин разложил на десять частей консервы, но этого оказалось мало, только заморили пустые желудки. И раздалась команда: ”Встать, и выходи на улицу строиться”. Все четко и конкретно. Вот так началась наша служба в 113 стрелковом полку. Кажется, только разоспались, как гром в ясном небе: “Подъем!”.
Каждому хотелось одеться первому, но удалось немногим. У кого крепкие нервы, те не торопились, не путались в обмундировании, уложились во времени. Да, ко всему надо привыкать. В первое утро и сержант не торопил, ждал, когда все оденутся, обуются и встанут в строй, только тогда повел на физзарядку.

Мы сразу опровергли русскую поговорку: ”Отчего солдат гладок, наелся и на бок”. Ан нет, многим не хватало досыта наесться и минуты присесть и прилечь. Заправка кроватей то же нелегкое занятие, но зато все пятьдесят две кровати как одна, заправленные, проутюженные, приглаженные. И началась главная дисциплина - это строевая подготовка. Ловко получилось, из нашей команды в отделении по тринадцать человек. У нас в третьем отделении командиром стал сержант Егошин, он прослужил два года, участник боев на Хасане, собирался уже домой, поэтому, наверное, был терпеливым, добрым человеком. Двадцать лет ходим, бегаем, прыгаем на своих ногах, но, оказалось, надо по-новому учиться ходить. Командир показывал и у него четко, красиво получалось, а у нас все почему-то сковано: и ноги и руки.
Рядом с нами занимались другие отделения, и там раздавался смех. Смеялись над Костей Огородниковым. Он из всех братчан самый высокий, ноги длинные, руки размашистые. Мы стали смотреть. Сержант подает команду: - ”Шагом марш!”. Костя со всей силой делает шаг левой ногой и взмах руки то же левой. И получается, даже не описать, а только надо посмотреть. Сержант его останавливает, снова рассказывает, показывает. “Теперь-то понял? Надо начинать с левой ноги, взмах правой руки”. Костя говорит, что понял, но от большого волнения, снова и снова повторял по- своему. Вот таким всем запомнился Костя Огородников. Но он прошел полковую школу и был всегда правофланговым.
Мне казалось, что у меня хорошо получается, но когда Кеша Неустроев показывал, как я марширую, то было смешно. Но со временем мы научились маршировать и всему другому. Прошел двадцатидневный карантин.

К этому времени появился закон: младшим командирам служить три года, прибавили по одному году рядовым пограничных частей, морякам военно-морского флота и в авиации. Наш сержант Егошин приуныл, он уже написал домой и своей невесте, что приедет в начале октября.
Рядом с нашей казармой находилась полковая школа, никому не хотелось там оказаться и служить три года. Кеша Неустроев пророчил мне первому быть курсантом, а они рядовые послужат два года, приедут домой, женятся на самых красивых и добрых девушках. А тем, кто будет служить три года, достанутся хромые и кривые. Но я не расстраивался и говорил, что за это время подрастут молодые, еще красивее и добрее.

Нас стали распределять по ротам. Я попал во взвод связи третьего батальона, кто в роту связи, кто в транспортную роту. Троих направили учиться в дивизионную партийную школу, многие попали в полковую школу, часть ребят попали в стрелковые роты. И я вспомнил слова матери на прощанье, что где два года службы, там может быть и три.
Началась служба по полной полковой программе. Подошло время принимать воинскую присягу. В ленинской комнате, у развернутого полкового знамени, каждый подходил к столу строевым шагом с боевой винтовкой и громко читал текст присяги, расписывался. Такая торжественность наполняла ответственностью защитников Родины.

Политинформации проводили как молодые командиры, так и участники боев на озере Хасан, они интересно рассказывали о международном положении, о захвате германскими войсками Польши, об отнесении границы на запад на двести-двести пятьдесят километров. О присоединении Западной Украины и Белоруссии, Молдавии и Буковины - сто девяносто тысяч квадратных километров с населением более двадцати миллионов человек. 28 сентября 1939 года в Москве подписан договор с Германией об установлении границ. С этого дня потенциальным противником фашистская Германия не стала, теперь союзница. Нам, красноармейцам, эти изменения были непонятны. Франция и Англия стали врагами номер один. Чемберлен и Даладье подталкивали финнов к войне против Советского Союза. Только потушили огонь войны на Халхин-Голе, он загорается в другом месте.

Советское правительство обратилось к финскому правительству отодвинуть границу до Выборга, чтобы обезопасить Ленинград, взамен отдавали во много раз больше территорию Карелии. Но финны на это не пошли. И началась нелегкая война. Даже из нашего 113 стрелкового полка уехало несколько красноармейцев и командиров.

И здесь, на Востоке, надо «ушки на макушке держать». У Японии, Италии и Германии заключен тройственный пакт, так называемый “Рим-Берлин-Токио”. Вот такая была обстановка в мире. Я часто вспоминаю слова отца, что и тебе, сынок, придется повоевать, как и мне. Я человек впечатлительный, все принимаю близко к сердцу. Кеша Неустроев прав, много раз говорил мне, что ты со своим характером долго не проживешь, от переживаний сердце быстро износится.

Служить во взводе связи было хорошо. Все сдружились. У меня сложились дружеские отношения с Володей Пушкаревым. Он очень общительный, грамотный, да и его служба интересна. Он собаковожатый, у него кобель Трезор. Он его тренирует давать связь. У нас около сопки подготовлена площадка для занятий и там в хорошую погоду мы изучали телефонные аппараты, радиостанции, прокладывали телефонные линии. А в свободное время командир Сагидов играл на гитаре, а помощник командира взвода Сазонов играл на скрипке.

Они рассказывали про Хасан. Это озеро расположено в четырех километрах от государственной границы. Японцы решили эти четыре километра захватить. С сопки Заозерной хорошо просматривалось побережье Тихого океана с множеством удобных бухт. Но главное, японское командование решило проверить боеспособность Красной Армии, сосредоточив до трех пехотных дивизий механизированную бригаду, кавалерийский полк, три пулеметных батальона и семьдесят самолетов.
28 июля 1938 года японцы напали на наших пограничников. Первый удар приняли одиннадцать пограничников под командованием лейтенанта Махалина Александра. Они все погибли. Появились первые боевые Герои Советского Союза - Александр Махалин, Чернопятко, Терешкин, Батарин, Виневитин. Ночью по боевой тревоге наш 113 стрелковый полк своим ходом подошел к озеру Хасан. Когда подтянулись силы, 5 августа был дан приказ о штурме сопки Заозерной. 11 августа 1938 года разгромили японских самураев. У нас погибло 236 красноармейцев и командиров. Было ранено 611 человек. Погибло у японцев около 600 солдат, до 2500 было ранено.

В этих сражениях приходилось обеспечивать телефонную связь. Тридцать вторая стрелковая дивизия была награждена орденом Красного Знамени. Мы гордились и радовались, что нам пришлось служить в знаменитой дивизии. Нам, братчанам, особенно было хорошо, легко. Если в воскресенье не было спортивных соревнований, то мы собирались все вместе.

Мы в братском районе жили в разных селах, друг друга не знали, и вот служба сдружила, сроднила. Договаривались такую дружбу и после службы поддерживать. Один год прошел незаметно.

Финская война и до нас докатилась эхом, она показала, что красноармейцы и командиры слабо закаленные, простывали, обмораживались. Вот и стали нас закалять. Ночью третий батальон подняли по тревоге и пошли скорым маршем в лес, подумали, что на заготовку дров. Но уходили в лес все дальше и дальше. Нас сопровождали походные кухни. Пришли в такое место, где с одной стороны густой лес и крутая сопка, с другой в низине небольшая речка.

Приказали строить шалаши на каждое отделение и стали нас закалять. Несколько дней в феврале жили в примитивных шалашах. Утреннюю зарядку проводили без нательных рубах, умывались в холодной речке. Ночью приходилось стоять на посту, чтобы амурский тигр не утащил. А ведь никто из нас не заболел.

Были курьезные случаи. Один взвод седьмой роты оборудовал площадку для занятия штыковой подготовкой. Красноармеец Егоров отошел подальше по нужде. Только примостился около поваленного ветром столетнего дерева, как из под корней показалась голова медведя. Егоров не растерялся, схватил свою винтовку с граненым русским штыком и пошел в атаку на медведя, соблюдая правила, длинным с выпадом вперед всадил штык в грудь медведю. Но штык погнулся, он стал отбиваться прикладом, запросил помощь. Подбежал красноармеец Старовойтов, сам побоялся атаковать, а винтовку бросил Егорову, тот сделал еще укол и медведь - мертвый. Егоров временно стал героем. Поступок Егорова дошел до командира дивизии. В дивизионной газете появилась заметка “Храбрый поступок”, но корреспондент перепутал фамилию и вместо Егорова написал Старовойтов, а он, обрадовавшись, послал газету домой, пусть там знают какой он “герой”.

Но поступок оказался поучительным, командиры стали внушать, что штык еще не потерял своего значения. Красноармеец Чуйков в боях на Хасане русским штыком заколол восемнадцать японских самураев, за что получил Героя Советского Союза.

В марте 1940 года война с Финляндией закончилась. Закончилась наша закалка в зимних лагерях. Служба продолжалась. На одно из занятий по физической подготовке к нам подошел командир 113 стрелкового полка, полковник Синькин. Командир взвода младший лейтенант доложил полковнику, он выслушав рапорт, попросил продолжать занятия.

Младший лейтенант решил схитрить, к турнику стал вызывать старослужащих красноармейцев, которые уже неплохо работали на снаряде. Полковник стоит, смотрит. Дошла очередь и до нас, молодых. Но мы могли подтянуться только три-четыре раза. Дома носили мешки с зерном по восемьдесят килограмм и более, а вот на турнике... Полковник понял, что с физической подготовкой у нас совсем плохо. Ругать и стыдить не стал.
Расстегнул верхние пуговицы на гимнастерке, снял с живота ремень, потрогал растяжки турника, приказал подтянуть. Нам стало смешно, ведь полковник не сможет подтянуть до перекладины стокилограммовую тушу. А он встал к нам в строй и попросил младшего лейтенанта подать ему команду. Полковник четко подошел, легко, как резиновый мяч подпрыгнул, ухватился руками за перекладину, провис всем телом на вытянутых руках и стал подтягиваться до подбородка, а потом качнулся раз, другой и оказался на верху и стал крутиться, вертеться, выполняя одно упражнение сложнее другого и без передышки, только турник поскрипывал, да гнулась под его тяжестью перекладина. Делал развороты вперед и назад, а затем упруго оттолкнулся и приземлился на носки без покачивания. Четко также отошел от турника и встал к нам в строй. Мы увидели чудо. После всего, что он показал, по-отцовски поговорил, и дал нам месяц для подготовки. Обещал, что сам будет принимать зачеты по всем снарядам.
Полковник ушел, а мы еще долго смотрели ему в след. Он влил в нас какую-то силу, уверенность и желание заниматься физической подготовкой. Мы каждую свободную минуту бежали к турнику. Стали замечать за собой, как менялись, тело становилось легче, и в руках появилась сила.
Полковник сдержал слово и через месяц пришел посмотреть на наши успехи. На этот раз мы мешками не висели, показывали свои достижения, но он остался недоволен нашей подготовкой.
«Стыдно мне за вас молодых: силы, энергии много, а запустили в себя лень. Для того, чтобы быть здоровым, сильным, ловким надо обязательно заниматься физкультурой. Много надо тренироваться. Нам, военным, особенно. Империалисты, фашисты всех мастей не дают нам свободно, мирно жить. КВЖД, Хасан, Халхин-Гол, финская, и японцы все время стараются шкодить, хотят спровоцировать военный конфликт. Надо все время быть начеку». Перед нами стоял полковник, и говорил по-простому, по-отцовски. А вообще мы считали его очень строгим. Кеша Неустроев и Петя Карпов, когда еще были в транспортной роте, привозили полковнику дрова на квартиру, видели штангу, двухпудовую гирю и турник. Значит, дома он все время тренируется и не теряет свою форму. Один раз на стрельбище Сергей Борзых, Иван Хлюстов раздобыли картошку, в сторонке развели костер и стали ее жарить. И так случилось, только картошка испеклась, появился полковник Синькин. Он увидел костер и подошел. Узнал, что испеклась картошка, взял палочку и стал из золы выгребать, обжигая руки чистить, и с удовольствием есть. Кто–то принес чурбачок, на который и сел полковник. Он ел и приговаривал, от чего у меня животик, еще с гражданской войны: от картошечки. Все ждали, неприятности, наложит по пять суток ареста. Поел, не спросил, откуда взяли картошку, он догадался: с колхозного поля, где были большие кучи насыпаны. И когда пошел, то погрозил пальцем, больше этого не делать. Вот таким запомнился полковник Синькин. В 1940 году его заменили. Говорили - на повышение. Командиром 113 стрелкового полка стал майор Солдатов Николай Михайлович. Этот моложе и более строгий. За малейшее нарушение сыпал направо и налево наряды внеочередь. Когда приходилось случайно с ним встретиться, то старались избежать этой встречи. Наступил май 1940 года, мы уже стали настоящими красноармейцами. Но вдруг появились слухи, что в Красной Армии будут воинские звания генералы, вместо комбригов, комдивов, комкоров, командармов. Мы стали задавать вопрос командиру взвода Жеглову, он, только, смеясь, говорил, что чарочное радио разносит новости. На политзанятии присутствовал комиссар Поляков и тоже на этот вопрос не ответил, а только спросил: а чем плохое звание комбриг Батюня или командарм Апанасенко? Старшина полковой школы Лапкин все же решил узнать у комиссара полковой школы про эти слухи. Уж слухи–то не простые. Комиссар - участник гражданской войны, он то может знать, эти новости до него дошли. И Лапкин спросил у комиссара: «Товарищ комиссар, разрешите обратиться по личному вопросу». Слушаю, товарищ старшина. «Не только в нашем полку, но и в соседних, даже в гражданском населении, распространяются слухи, что в Красной Армии скоро будут введены воинские звания генералов?» Комиссар с интересом посмотрел на Лапкина и спросил:
-Сколько ты, старшина, служишь в Красной Армии?
-Девятый год, товарищ комиссар.
-Да, девять лет - срок не малый, за это время должен быть в политике грамотным и знать историю Родины. С кем мы воевали в годы гражданской войны, в которые шли против своего народа Юденич, Врангель, Деникин, Колчак и другие царские генералы. Кто издевался над красноармейцами, командирами, комиссарами? Напомню тебе - генералы. Много они пролили крови русского народа, И после этого разве в нашей Армии могут быть генералы. Кто-кто, а я очень хорошо знаю и помню, что они творили. Да и само слово – генерал, ассоциируется в нашем понятии и в душах с ненавистью к ним. Генералами, как Колчак, родители пугают своих непослушных детей». Вот такой у Лапкина состоялся разговор с комиссаром. Пристыженный, униженный Лапкин ушел от комиссара. Убедился, что разговоры и слухи о генералах напрасные. Как приятно звучит командир 32-ой краснознаменной стрелковой дивизии, комбриг Батюня, или командующий Дальневосточным фронтом командарм Апанасенко. Всем это понятно, ясно, представлял Лапкин, разноряженный золотыми эполетами, напыщенный до абсурда. Нам простому народу надо проще, яснее. У нас все комбриги, командармы, как знал Лапкин, выходцы из простого народа. Блеск золота на погонах нам ни к чему. Заработал ум у старшины Лапкина. Но слухи и разговоры и после посещения Лапкиным комиссара полковой школы не умолкали. После этого прошло всего несколько дней, и Лапкин получил газету «Красная звезда» от 10 мая 1940 года, которую выписывал и читал от передовой статьи до последней. В этой газете крупным шрифтом напечатано постановление Совета народных комиссаров и указ Верховного Совета СССР о введении новых воинских званий: генерал-майор, генерал-лейтенант, генерал-полковник и генерал армии. В эти минуты трудно описать состояние Лапкина. Он несколько раз прочитал и понял, что комиссар его унизил. А ведь поверил ему, что не должно у нас быть генералов. И что же делать? Пойти к комиссару, показать газету, зная, что он еще не успел прочитать. Ему даже стало интересно, как будет реагировать на это комиссар. И снова Лапкин в кабинете. Я, товарищ комиссар, получил газету и в ней напечатан указ о введении у нас в Красной Армии воинские звания генерала. Помните, несколько дней назад я был у вас. Где газета? Испуганно спросил комиссар. Вот она, и Лапкин протянул газету. Он долго ее смотрел, а затем стал внимательно читать, шевеля старческими губами, а лицо менялось, то краснело, то серело, то чернело. Прочитал, перевернул газету на другую сторону и рывком отодвинул от себя, а сам наклонился спиной к спинке стула. Лапкин с удовольствием смотрел на мучения комиссара.
-Ну, что на это можно сказать?
-Все бывает.
- Да, история, - только и сказал Лапкин и вышел из кабинета. Старшина Лапкин понял, что комиссар никогда не думал и не представлял, что такое будет у нас в стране. Через двадцать два года Советской власти снова вернуться к старым порядкам, от которых ушли с большими жертвами. Крутой получился оборот. В голове у Лапкина действительно получился кошмар. Ну, это понятно, кому-то захотелось перемены совершить, А зачем я так болезненно переживаю, будут у нас генералы или нет, ведь мне до таких высоких военных званий не дослужиться. А надо бы народ спросить, нужны нам генералы? В газете стали печатать о присвоении новых воинских званий комбригам, комдивам - генерал-майора, генерал-лейтенанта. Командующему Дальневосточным фронтом командарму Апанасенко присвоили звание генерала армии. А командиру 32-ой краснознаменной стрелковой дивизии комбригу Батюне - звание генерал-майор все не давали, носит он одну ромбу в петлице. Даже говорили, что Батюня радуется, что все еще комбриг, может это и правда. На политинформациях и на политзанятии, политруки разъясняли, что старые воинские звания устарели, отжили свое. Во всех странах мира, да и в русской армии были генералы. Грамотные, все знающие красноармейцы говорили, когда Молотов с министром иностранных дел Германии Риббентропом заключали договор о ненападении, то Риббентроп потребовал заменить звание комбриг на генерала. Им хотелось стереть героические подвиги комдивов, командармов, которые сумели победить в годы гражданской войны Антанту из четырнадцати государств и внутренних белых генералов. Вот в такое переходное время проходила наша служба в армии. Говорили, что после службы в Красной армии, поедем домой в своей одежде. Прибавили по году службы младшим командирам, красноармейцам в пограничных войсках. Наверное, наша служба не похожа на ту, в которой пришлось служить до нас. Приходилось верить всему: что договор с Германией о ненападении нужен, что Франция и Англия стали врагами «номер один». Володя Пушкарёв на политзанятии задал вопрос: «А может нас, красноармейцев, станут называть солдатами, как было в России и во всем мире?». Дело, видно, к этому подходит. Политрук, усмехнувшись наивному вопросу, сказал, что этого никогда не будет. Вы только глубоко вдумайтесь, слово-то «красноармеец» отражает историю, откуда оно появилось. В годы гражданской войны наши отцы и деды воевали под красным знаменем и слово «красноармеец» состоит из двух слов «красно» и «армеец». Эти два слова слиты и не разделимы. Наш советский красноармеец - защитник социалистической революции, а не завоеватель. А что такое солдат? Солдафон, несознательно и безропотно выполняющий приказ командира. Будьте спокойны, солдатами не будете. Политрук говорил убедительно, а сам верил или нет в это? Да, мы деревенские парни, а понимали что по душе, воспринимается сердцем. Нам, связистам, легче даётся служба. Мы больше изучаем телефонные аппараты, радиостанции РУ-1 лампы Люкос. На практических занятиях прокладку телефонной линии. Служба интересная и полезная.

После финской войны Ворошилов был освобождён с поста наркома обороны. А наркомом обороны стал маршал Советского Союза Тимошенко, который больше внимания уделял дисциплине. Опоздал встать в строй на двадцать минут из увольнения - получай шесть месяцев трудбатальона. И наш братчанин Гоша Заусаев попался. Не вовремя явился с увольнения и шесть месяцев месил цементный раствор в трудбатальоне.

Братчане закончили полковую школу и стали командирами отделений, а кто-то помощником командира взвода. Алёшу Безотечество перевили из транспортной роты в батарею сорокапяток, чему он был очень рад и доволен. Один год прослужили. Для кого-то этот год быстро пролетел.
Многое изменилось. Командира отделения Сигидова демобилизовали. Сазонова - помощника командира взвода - откомандировали никто не знал куда. Зимой 1940 года на военных маневрах увидели командующего Дальневосточным фронтом Апанасенко в генеральской форме. В петлицах не ромбы, как было, а пять звёздочек, в высокой барашковой папахе. И сам Апанасенко кажется выше двухметрового роста. Огромного телосложения. В плечах сажень. Вот и генерала армии увидели. Если бы не папаха, то не походил бы на генерала. А командир 32 кр.стр. дивизии Батюня с одной ромбой в петлицах, все комбриг. Но его весной, как говорили, в отставку отправили, а приехал командиром дивизии полковник Полосухин. Этот не в пример Батюне, молодой, стройный, красивый. Мне он очень хорошо запомнился. Весной в апреле 1941 года около деревни Кипарисово были весенние пулемётные лагеря. И на закрытие приехал полковник Полосухин, только что принявший 32 кр.стр. дивизию. Он в краткой речи охарактеризовал международную обстановку. У нас с Германией заключен договор о ненападении и за эти полтора года сохраняются добрососедские отношения. Увеличилась во много раз торговля. Взаимный интерес проявляется и в военных вопросах. Наши специалисты побывали в Германии, знакомились с военной техникой. Но за полтора года в Германии войска сумели разгромить польскую армию, захватить Бельгию, Данию, Голландию, Францию. 18 апреля 1941 года немецкие войска без боя вошли в Югославию, а 21 апреля правительство Греции подписало акт капитуляции. И также без боя сдались Венгрия, Румыния. Вся Европа оказалась под фашистским сапогом. Теперь войска генерала Ромеля захватывают побережье средиземного моря: Египет, Ливию, Алжир. И нам сегодня надо быть бдительными. Гитлер уже нацелился на Англию. Бомбит её города, готовится высадить свои войска на территорию Англии. Я думаю, вы понимаете, что надо хорошо готовиться ко всему, что нас ожидает. Так откровенно ни кто, ни когда не высказывался, как Полосухин.
Для меня этот день запомнился тем, что за отличные успехи в учёбе, стрельбе из станковых пулемётов объявлял благодарности и награждал денежными премиями. Мне тоже такая честь была оказана. Полковник Полосухин объявил благодарность и вручил конверт с деньгами. И для меня также как и для других духовой оркестр играл «Туш». И такое, конечно, не забывается до самой смерти.

В первых числах мая 1941 года 113 стрелковый полк подняли ночью по боевой тревоге. Мы походным строем пошли через реку Цуйфун по длинному варабашенскому мосту и стали углубляться в высокие сопки. Старшина Лапкин хорошо эту дорогу знал. Ему в 1938 году приходились идти на Хасан.
Стало понятно, что шагаем на Хасан. А вот тревога боевая или учебная - никто не знал. Все говорило, что боевая, так как в походной колонне артиллерии семидесятипятимилимитровые пушки и противотанковые сорокопятки. Десятки нагруженных двуколок (телег) с продовольствием и ещё кое с чем. Замыкают обоз походные кухни. Наш ездовой Иван Хлюстов везёт телефонные аппараты, катушки кабеля, радиостанции. И всё же нам не верилось, что снова японцы нарушили нашу границу. Всё же они должны иметь человеческую память. В 1922 году их с позором выгнали с забайкальской и дальневосточной земли. Да и хороший урок получили на Хасане и на Халхин-голе. Но шли ускоренным маршем. Чем дальше уходили, тем красивее открывалась местность. Сопки, заросшие густым лесом, глубокие распадки, быстрые речки. Местами ровные чистые поля. Здесь испокон веков жили корейцы, но их в 1938 году выселили в Казахстан, в Среднюю Азию, а фанзы разрушили. Вокруг красивые цветы разных форм и расцветок. Пролетали красавцы фазаны. Встречались русские поселения, с полями риса, чемизы, овощей. Идти нелегко. Днём установилась жаркая погода. А мы навьючены до отказа. Чрез плечо шинельная скатка, противогаз, шанцевая лопата, фляжка с водой, на спине ранец, неудобный подсумок для патронов. Ремень винтовки со штыком режет плечо. А пришли действительно на Хасан, где в 1938 году было боевое сражение.

Здесь земля полита кровью наших старших братьев, защищавших от врагов свою территорию, и нам тоже надо защищать ее с оружием в руках. Но пока - мирное время, мы стали укреплять границу. Копать огромные котлованы под строительство долговременных огневых точек. Из нашего 113 стрелкового полка откомандировали небольшую команду, в которую попали братчане Прокопий Московский, Роман Дугин, Михаил Иванов, Ваня Бурнин. Куда уехали, никто не знал. Я получил письмо от Николая Недорехова из Житомирской области, о том, что они с Афоней Замаздиным служили в кавалерии на станции Куйбышевка-Восточная на востоке, а сейчас находятся на западе. А в газете напечатано опровержение Советского правительства, что с Дальнего востока воинские части не перебрасываются на запад. Что-то происходит подозрительное. Но не зря командир дивизии полковник Полосухин откровенно предупредил: «Надо быть бдительными». А мне вспомнились слова отца, фашистам верить нельзя, даже их договорам. Уже наступил июнь 1941 года. Некоторые красноармейцы для шуток командовали себе: «Май месяц - к ноге! Июнь месяц - на плечо!»
Осталось служить три месяца и демобилизация. Как ни хорошо служить в армии, а домой хочется. Там предстоит новая жизнь, придётся создавать семью. Кто-то будет продолжать учиться в техникумах, в институтах, приобретая себе специальность. А многим не надо определяться, они сразу же сядут на трактор и станут пахать, сеять. Пете Карпову и Кеше Неустроеву служить ещё один, третий год, но они не особенно переживают. Нам, связистам, пришлось прокладывать телефонные линии к объектам, где работают бойцы стрелковых рот.
Копать котлованы оказалось нелегко, в ход шли лом, кирки, лопата. У японцев тоже укрепляют границу. Но им легче. Они земли взрывают динамитом или аммоналом. Японцы стали интересоваться, чем же мы здесь занимаемся? Стали засылать шпионов, разведчиков, диверсантов. Ухитрялись посылать даже китайцев под видом партизан. Одного китайца поймали бойцы из девятой роты у своего котлована с ребёнком года двух на руках. Мы здесь. на границе, почувствовали, какая сложная служба у пограничников. Они даже знают наперёд, где и кто будет переходить границу, и с какой целью. Вот такая у них связь из-за кордона.

Надо прямо сказать, что у пятьдесяти двух братчан завязалась самая добрая, крепкая дружба. Договаривались, после службы часто встречаться. Братский район занимает большую территорию. От центра села Братск в сторону Тулуна расстояние семьдесят километров. Все села и деревни располагались по берегам рек Ока и Ия. А вот от Братска вверх по Ангаре более сотни километров, а от по Ангаре внизовье боле двухсот километров.

Команда братчан была укомплектована из двадцати пяти сел и деревень. До призыва в армию мы друг друга не знали. И вот служба в одном 113 стрелковом полку соединила и подружила нас. Здесь на хасанской границе и время стало казаться проходит быстрее. Четверо братчан: Кеша Шаманский, Василий Пинигин, Михаил Сусолин и Ваня Бурнин- замполиты стрелковых рот. Двадцать пять братчан - сержанты-командиры отделения, пом.ком.взвода. Один полковой писарь это Мухоров Павел. Были артиллеристы, миномётчики, пулемётчики, связисты, даже повара. На Хасане Кеша Шаманский заведовал красным уголком, где были не только газеты, но и радиоприёмник.

Кеша Шаманский первым из всех услышал по радио передачу, что фашистская Германия без объявления войны внезапно 22 июня напала на Советский Союз. Это было как среди ясного неба прогремел раскатистый гром. Ну что говорил мой отец, Сергей Акимович, провожая меня в армию, придётся и тебе воевать с германцами. Началась Великая Отечественная война. Я в этот день дежурил в штабе третьего батальона на коммутаторе и видел озабоченность командира батальона капитана Гриценко и начальника штаба старшего лейтенанта Захарьяша. И было из-за чего переживать. У нас с собой были винтовки, пулемёты, миномёты, артиллерия, а патронов, мин и снарядов мы не имели.
А если бы японская Квантунская армия в этот же день перешла границу как Германия, то нам было бы трудно одними израненными штыками защищаться. Ведь между Германией, Японией и Италией существовал тройственный Союз Берлин-Рим-Токио. Но Япония почему-то воздержалась. Война началась на западе за десять тысяч километров от Хасана. У нас одно было понятие: «Скребёт Гитлер на свой хребет. С ума сошёл Гитлер, пошёл на нас войной, только ускорит свою смерть». И не понятно, почему фашистская Германия напала внезапно. Армия всегда должна быть готова к отражению врага. На западной границе оказалось внезапно. И у нас на Хасане тоже было бы, если японцы начали с нами войну. Молотов по радио заявил: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». В это, конечно, все верили, что враг будет разбит. Кеша Шаманский принимал сводки Совинформбюро. Повесили большую карту и стали отмечать, какие города бомбит фашистская авиация, а после стали отмечать города, которые захватывала фашистская армия. Нам, прослужившим два года, трудно было понять, почему наша армия оставляет села и города. В июле установились самые жаркие дни и у меня заболели руки и ноги экземой. Сначала нестерпимый зуд, а затем начались гнойные язвы. Врач Давыдов осмотрел меня и направил в госпиталь города Ворошилов-Уссурийск. Возможно, долго бы врачи пролечили. Но на моё счастье из Москвы приехал профессор, и меня показали ему. Он долго и внимательно смотрел и определил пиодермию экзематозную. Предложил врачам применить пасту Ласара. И вот эта паста ускорила лечение моей противной болезни. Кеша Неустроев привёз мне сапоги и сообщил по секрету: «Давай быстрее залечивай экзему, нашу дивизию на днях направят на Запад». Бои-то развернулись за Смоленск. Окружен Ленинград. Как мне не хотелось отстать от своих товарищей, друзей-братчан, уедут ведь без меня. Но первого сентября 1941 года меня выписали.
Из госпиталя я поехал в Раздольное. Но здесь уже формируются новые воинские части. Все наши вещи в складе вывезены и, как сказали, сожгли у самой сопки. Мне удалось поехать с большим обозом на Хасан. За длинную дорогу пришлось меньше ехать, больше идти за телегами. И я сильно натёр больные ноги. Снова сапоги надевать невозможно, пригодились тапочки. Врач Давыдов хотел сопроводить меня опять в город Ворошилов-Уссурийск в госпиталь, но на моё счастье ночью 12 сентября 1941 года мы приехали на железно-дорожную станцию и стали грузить воинский эшелон. В спешке забыли про меня, и я залез в вагон. Открылся крылатый семафор и мы поехали на Запад. Командир третьего батальона капитан Гриценко на одной станции увидел меня в тапочках, сделал врачу Давыдову замечание, почему он не отправил в госпиталь. Врач пообещал за длинную дорогу мои ноги вылечить. По всем вагонам объявили строго секретный приказ письма-телеграммы родителям не посылать. Двери вагонов не открывать, на остановках из вагонов не выходить. Оказывается, переброска 32 дивизии - это военная тайна, чтобы японское командование не знало. Кто нарушит приказ - будет отдан под суд трибунала. Мы стали понимать, что на западном фронте дела неважные. Паровоз ФД развивал, как говорили, бешеную скорость. Были совсем редкие остановки на станциях, где менялась паровозная бригада, а эшелон загоняли подальше в тупик.

У меня 12 сентября родное число. 12 сентября родился. 12 сентября 1939 года поехал в Красную Армию. 12 сентября 1941 года поехал с Хасана на запад. Сегодня там, дома, вспоминают мой день рождения. Они знают, что я нахожусь, на Дальнем востоке, где нет войны. Отец, мать, дед пока за меня спокойны. Сейчас у меня вся боль за младшего брата Сашу, который уехал в армию, его, может ещё, будут учить военному делу. Только в такое время мы понимаем своих родителей, как они переживают за нас. Мы хорошо в юношеские годы усвоили слова Ворошилова, разобьем любого врага малой кровью, который попробует нарушить нашу священную границу. Вот такое наше воспитание. И едем, будто не на фронт, страха и переживаний нет. Правда Подгурский поддаётся паническому состоянию, но, как он говорит, не за себя, а за своих двух дочерей, одна школьница, а вторая совсем маленькая. Подгурский призван из запаса. Жил и работал в Хабаровске поваром. И в 113 ст.полку тоже поваром. Я решил написать письмо и послать домой все фотографии свои. Сделал конверт. А как этот конверт опустить на станции Тулун? Возможно, эшелон не остановится. Некоторые ребята, проезжая свои станции, письма бросали, кто-нибудь подберёт и опустит их в почтовый ящик. А у меня фотокарточки. Но мне повезло, поезд остановился, и я сумел сходить опустить письмо. Через день - два получат родители и узнают, что я еду на западный фронт.

Предсказатель Кеша Неустроев сказал, что в Красноярске будет длительная остановка, возможно, помоемся в бане. А ведь снова угадал. В Красноярске была выводка лошадей. Успели помыться в бане. Испокон веков русские войны перед боем одевали чистые рубахи, и мы такой порядок соблюли. До Омска одна Транссибирская железная дорога, а дальше одна на Свердловск, а вторая на Челябинск. Поехали на Свердловск, Пермь, Киров, Вологду, Череповец.
Хотелось в Москву, но поехали к Ленинграду. Ленинград тоже северная столица. В Тихвине стала нас встречать фашистская авиация, и капитан Гриценко отдал приказ - установить на паровозе, на вагонах ручные пулемёты и при приближении самолётов открывать огонь. Впереди шедший воинский эшелон за Тихвином был разбит, и многие погибли. Вот она, какая современная война. Наш эшелон благополучно проехал до города Волхова. Хотя несколько раз налетали фашистские самолёты, и пулемётчики по ним открывали огонь. Я всё ещё не мог надеть сапоги и ходил в тапочках.
Разгружались быстро. А рядом стоял санитарный эшелон. Подвозили на машинах, на телегах раненых, заносили в вагоны. Я заметил, что большинство ранены в руки да в ноги, реже повязки на голове. Мимо меня проходил кавалерист, в длинной шинели, весь обкручен кожаными ремнями, с шашкой на боку. Он остановился и стал смотреть, как быстро идёт разгрузка, выкатывают пушки, повозки, выводят лошадей, и я его спросил, почему большинство раненых в руки да в ноги? Он посмотрел на меня, на мои суконные тапочки, покрутил пышные усы и спросил: «А ты там, - показал в сторону запада, - был?» Как видишь, только приехали. Сразу видно. Немного побудешь там, всё узнаешь, почему везут таких раненых. Если пуля или осколок от снаряда, мины угодили вот сюда, и показал на грудь, голову, то они остаются, их хоронят в братские могилы. Мне стало неудобно за свой глупый вопрос. Стрелковые роты уже строили в походную колонну, а ездовые запрягали коней. Оказывается, дан приказ 32 краснознаменной стрелковой дивизии прорвать блокаду города Ленинграда с Волховского фронта. И здесь увидели двух наших истребителей, они кружились высоко в небе, охраняли разгрузку, и на душе стало приятно и радостно.
Не забыли про меня. Хотя я пробовал надевать сапоги, но не совсем зажили болячки на ногах. Проезжая видели невысокую плотину Волховской ГЭС, первую построенную в Советском Союзе. К передовой ехать пришлось с большим трудом. Делали в густом ельнике себе дорогу, мостили болотную землю лапником. Уже стали слышны разрывы снарядов и мин. Ещё одно усилие и мы вступим в бой. Но что такое? Приказ повернуть обратно. Это большая радость, уходим в другое место из гиблого болота.
Вернулись снова на железно-дорожную станцию, где ожидал воинский эшелон. Если бы на другой участок Волховского фронта, то пошли бы походной колонной, значит, едем на другой фронт, скорее всего, ближе к Москве. Мы рядовые, рассуждали по-командирски.
Поздно вечером действительно приехали в Москву, на Минский вокзал. Раскрыли широко двери вагонов посмотреть на белокаменную столицу, но мало что видно, только купола церквей да крыши высоких зданий. Настроение двоякое, будто в Москве и не в Москве.
Подошли два старичка с большой масленкой и длинным молоточком, постучали по колёсам, подлили масла на оси. Один старик посмотрел на нас и проговорил: «Фашисты-то уже у города Гжатска». Вот куда допустили врага. Мы и приехали защищать Москву. Хотя мы ещё не знали, куда нас повезут. Но кто-то из ребят предположил, может на Бородинское поле. Там в 1812 году произошло Великое сражение Русской армии Кутузова с французским Наполеоном.

По вагонам разносили в термосах ужин. И вдруг во всех концах Москвы загудели сирены, извещая, что подлетают фашистские бомбардировщики бомбить город. И сразу же появились лучи прожекторов, стали прощупывать тёмное небо. Ещё не слышно гулов самолётов, а уже зенитчики открыли заградительный огонь. Вот куда проникает война: за сотни километров от линии фронта в глубокий тыл. Граненый русский штык отслужил свою службу, им не достанешь самолёт, не проткнёшь бронированный танк. И развернулось настоящее сражение над Москвой.
Прорвавшиеся самолёты сбросили бомбы на жилые дома, где спят дети и старики. Летчик-фашист, что он думает в этот момент, нажимая на рычаг бомбосбрасывателя, есть ли что-то человеческое на душе?! Мы видели, как прожектор поймал самолёт, а к этому лучу прибавился ещё один луч. Его выведут за город, а там зенитчики собьют. Только повара успели накормить, как поехали ближе к передовой. Ещё затемно разгрузились в городе Можайске и своим походным строем пошли на поле Бородино.
Сколько впечатлений за длинную дорогу от Хасана до Волхова, а затем Москва и вот самое Бородино. Я всё же сумел надеть сапоги и в строю пошёл в походной колонне. От Можайска раскинулось широкое поле с островками зелёного леса. День разгулялся весёлый, небо высокое, чисто голубое. Но понимали, что в хорошую летнюю погоду могут прилететь фашистские самолёты. Часов в одиннадцать зашли в молодой сосновый лес, сделали привал, подъехали походные кухни, повара стали кормить завтраком. И в это время прилетел фоневульф, рама-разведчик, сделал над нами два круга и улетел, не сбросив бомбы и не обстреляв из пулемёта.
Все обрадовались, что не потревожил. Но капитан Гриценко вышел на дорогу и подал команду: «В походную колонну становись!» Командиры рот и взводов повторили команды, быстро построились и шагом марш! Большинство не успели позавтракать, на ходу доедали и недовольно возмущались капитаном, что не дал по настоящему позавтракать. Мимо пробегал старшина Лапкин, спросили его, почему такая спешка? Он только пожал плечами. А капитан приказывал убыстрять движение! Голова колонны зашла в деревню Марьино, как показались три звена бомбардировщиков, охраняемые истребителями и стали пикировать на то место, где мы только что завтракали. Вот почему капитан торопил пройти ровное, открытое поле. Теперь стали хвалить капитана. Он первый разгадал, что самолёт – разведчик- рама обнаружил батальон и сообщил на свой аэродром. Но лётчики всё же разглядели, что бомбили пустое место, стали радиус круга увеличивать и полетели бомбы на деревню. Сразу загорели деревянные строения, а жители побежали к речке в лес. Нет покоя от войны и в тыловых деревнях. Пока дошли до поля Бородино ещё несколько раз попадали под бомбёжку. На этом Бородинском поле заняли оборону. Оказывается до нас здесь сотни, а может тысячи женщин, школьников работали, готовили окопы сообщения, и мы в них оказались.
Перед вечером в наш батальон приехал командир полка Солдатов и комиссар Поляков. Перед строем девятого октября 1941 года зачитал воззвание военного Совета Западного фронта: «Товарищи, в грозный час опасности для нашего государства, жизнь каждого воина принадлежит Отчизне. Родина требует от каждого из нас величайшего напряжения Сил, Мужества, Героизма, стойкости. Родина зовёт нас стать непреступной стеной и преградить путь фашистским ордам к родной Москве. Сейчас, как никогда, требуется бдительность, железная дисциплина, организованность, решительность действий, неуклонная воля к Победе и готовность к самопожертвованию».

Я стоял рядом с Володей Пушкарёвым. Мы посмотрели друг другу в глаза и поняли, какая стоит задача перед нами: погибнуть, но фашистов не пропустить к Москве. Сказано кратко и ясно, что от нас требует Мать-Родина. Своими словами комиссар Поляков добавил, что нам выпала горькая честь сражаться с фашистской армией на исторической земле, поле Бородино, задержать врага до подхода свежих дивизий с Дальнего Востока, из Сибири и Средней Азии. Командование Западного фронта надеется на нас, и мы выполним приказ! Командир полка Солдатов сказал, что предстоят очень тяжёлые бои, скрывать от вас не стану. С этого Бородинского поля нам отступать нельзя. Хорошо запомните, если ты не убьёшь фашиста, то он убьёт тебя обязательно - это закон войны! Так всегда было.

«И молвил он, сверкнул очами:
«Ребята! Не Москва ль за нами.
Умремте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!
И умереть мы обещали и
Клятву верности сдержали
Мы в Бородинский бой».


Да, так было в 1812 году и повторилось в 1941 году. Это написано как будто про нас, 113 стрелковый полк, 32-ю краснознаменную стрелковую дивизию. После выступления командира полка майора Солдатова и комиссара полка Полякова у нас душевного страха не возникло, а наоборот, зародилась ненависть к фашистам. Мы уже поняли и почувствовали, что гитлеровская армия нас сильнее. Беспрепятственно нас бомбят, а наших самолётов нет.
Против нашей одной хасанской, краснознаменной стрелковой - самый боеспособный сороковой механизированный корпус, где танковые дивизии «СС Райх». Гитлер поручил командовать этим корпусом генерал-полковнику Хеппнеру, который должен первым войти в Москву. Сороковой механизированный корпус поддерживала целая армада бомбардировочной авиации. Гитлер был полностью уверен, что через несколько дней Москва будет захвачена. Пятикратное превосходство в живой силе, а в технике - в десятки раз. Вот здесь были сражения на Шевардинском редуте, у Багратионовых флетей, батареи Раевского, где заняли оборону стрелковые полки 113, 17 и 322, 32-ой краснознаменной стрелковой дивизии.
Ждать долго не пришлось. 10 октября ровно в шесть часов утра, фашисты открыли беглый артиллерийский, миномётный огонь по всей линии нашей обороны. Застонала Бородинская земля, и это длилось несколько минут, а нам казалось вечностью. Снаряды и мины рвались рядом с окопом, в котором я находился с телефонным аппаратом. После артиллерийской подготовки, прилетели самолёты, сбросили смертоносные бомбы и только тогда пошли танки в наступление, а за танками вплотную автоматчики с засученными рукавами.
Это надвигалась грозовая туча с громом, грозою, и вот эту силу надо остановить, не пропустить. Описать такое невозможно. Наши артиллеристы встречали танки прямой наводкой, а те танки, которые вплотную подходили к окопам, останавливали противотанковыми гранатами. Нам, связистам, тоже было на передовой нелегко и небезопасно, рвались телефонные провода и приходилось искать повреждения. Командир роты требовал, чтобы связь была. Связь – это нервы на войне.
Приходилось отбивать атаки из винтовки. И так каждый день отбивали по несколько танковых атак. Красноармейцам на передовой было видно, что делается метров на сто справа и слева.

Немецкое командование не могло понять, почему затормозилось продвижение вперед. Потом поняли, что не даёт двигаться наша 32-ая краснознаменная стрелковая дивизия. В своих листовках, рассев их с самолётов как сибирский белый снег, они убеждали прекратить сопротивление, переходить к немцам, расправившись с политруками и комиссарами. И так было ни день, ни два, как надеялось командование Западного фронта, а девять суток с 10 по 19 октября. 18 октября фашисты подкрепили своих завоевателей шнабсом, но и это не помогло. Тридцать вторая краснознаменная стрелковая дивизия выстояла, ни на шаг из своих разрушенных окопов не отступила.
19 октября настало утро, вокруг тишина. Почему фашисты не ведут, как было в шесть утра, артиллерийскую подготовку. Самолёты в сторону Можайска пролетают стороной.
Взошло солнце, а нам дают отдохнуть. Стали предполагать, чтоподтягивают резервы. Ждали до обеда. Иван Сусленко принёс новость, что мы в окружении. Было ещё не понятно, только наш третий батальон, или 113 стрелковый полк в окружении. А оказалось, вся 32 краснознаменная стрелковая дивизия в окружении.
Сначала стало страшно, что в окружении, но не долго переживали. Будем лесами выходить. Мы смотали на катушки телефонные провода, погрузили на повозку. Но беда, мы уже сутки голодные и сколько пройдёт времени, пока выйдем к своим.
Вечером покинули свои окопы и все оставшиеся в живых пошли и поехали. От нашего третьего батальона половина личного состава погибло, часть было ранено. Погибли мои добрые друзья Алеша Безотечество артиллерист сорокопятки пулемётчик Вася Терешкин, из роты связи Коля Антропов и Вася Наумов. Но мы нанесли немалый урон фашистам. Подбито и сожжено на поле Бородино 117 танков, убито много фашистов.

Мы отошли, но помни нас страна!
Мы здесь стояли за тебя стеною.
Враги продвинулись. Но стороною,
Как черти Ладана, боясь Бородина.


Выходить из окружения оказалось нелегко. Надеялись на умного командира батальона капитана Гриценко. Оон найдёт выход, если не сегодня, то завтра выйдем. В одном лесу сделали привал. Рано утром перешли в брод речку, стали подходить к деревне и нас встретили фашисты, открыли огнь из шестиствольных миномётов, мины стали рваться в голове колонны, по середине. И все стали разбегаться, в разные стороны от просёлочной дороги.

Обезумевшие лошади, с трудом управляемые, бежали к лесу. Обстрел также внезапно прекратился. Когда все собрались в густом лесу, не досчитались несколько человек, погиб в том числе и Володя Пушкарёв. Около его поводки стоял кобель Трезор, передними лапами шевелил Володю, заставляя встать.
Капитан приказал похоронить погибших. Завернули Володю в шинель и около толстой сосны похоронили, поставили столбик и надписали. Возможно, местные жители его перезахоронят. А что делать с его Трезором–связистом. Хотя собаки на поле Бородино связь не давали. Если оставить, то он могилу разроет. А Трезор скулит, визжит, смотреть тяжело, как переживает. Два года Володя с Трезором служили. Иван Хлюстов взял поводок, привязал за телегу, но пес не пошел, а волоком потащился за телегой. И Сергей Борзых пристрелил Трезора.

Тронулись дальше, выбирая в лесу места для проезда на телегах. Лес здесь ухоженный, чистый, не как у нас в Сибири. В одной деревне капитан взял проводником старика, который поможет быстрее выйти к нашим.
Проезжая по дороге мимо широкого поля Иван Хлюстов увидел в стороне мешок, подумал, что в мешке есть что-нибудь съедобное, соскочил с телеги и только приподнял мешок, раздался взрыв. Вот где погиб Иван Хлюстов.
Сергей Борзых стал ездовым вместо Ивана. Старик привёл в густой ельник, и капитан отпустил его домой. В ночь капитан не решился продолжать путь. А рано утром наблюдатели заметили большую группу немецких автоматчиков, доложили капитану. Выставили пулемётчиков, подпустив на близкое расстояние, и открыли огонь. Всех пятьдесят фрицев уничтожили, в том числе погиб и старик. Кто он, этот старик? Предатель? Привёл фашистов чтобы нас уставших, голодных уничтожить, или оказался как Сусанин, привёл под смерть фашистов. Кто это теперь разгадает.
И стали по мало заметным дорогам пробираться вперёд. Кеша Неустроев сообщил, что со следующего привала, станем выходить небольшими группами. В густом лесу у речки, совсем усталые, стали убивать артиллерийских коней и на бездымных кострах жарить шашлыки из конины. Кеша Неустроев с Петей Карповым наготовили и для меня. Но я не мог есть. Вспомнил, как в первый год создания колхоза «Красный партизан» одна лошадь сломала ногу, её Трофим Иванович Старухин застрелил, а его жена Василиса нажарила полную большую жаровню мяса. Мужики подходили, вилкой брали кусочки, нюхали, долго жевали, брезгливо проглатывали. Тогда конину мы не ели.
Я брал кусок, откусывал, но проглотить не мог. «Ешь,- приказывал Кеша,- то не выйдешь из окружения». У него ещё хватало сил шутить: «Закончится война победой над фашистской Германией, приедем домой, всем девушкам расскажу, что ты ел конину, и они с тобой не станут целоваться».
С этого привала мы в разных группах. Я со штабом батальона в сорок пять человек во главе с капитаном Гриценко. Выходить пришлось четырнадцать суток. Еле живые, истощенные, но с полным оружием вышли в Звенигород. Здесь нас встретили и дали по одному сухарю.

Остатки 32 краснознаменной стрелковой дивизии находились у станции Кубинка. Нам пришлось, собрав последние силы, идти на соединение с дивизией. Ночью подошли к селу. Нас на ночлег не хотели пускать, тогда лейтенант Хавронин подходил и требовал открыть дверь, угрожая гранатой
Только таким методом нас расквартировал. Иван Сусленко, Илья Чурилов и я оказались в доме, где жила старушка с невесткой. Они встретили нас со страхом. Они не могли представить, что такими истощёнными могут быть красноармейцы. Старушка сказала, что, может, наш Володя тоже такой. А невестка возразила: «Нет, мама, Володя в последнем письме обрадовал; там, на фронте полюбил Катюшу. Значит он не такой». «А кто Ваш муж?»- спросил Илья. «Он капитан – артиллерист».
Нам стало понятно, что он командует батареей катюш. И рассказали, какую катюшу капитан полюбил. «А я-то переживаю», думала, врачиху или медицинскую сестру. И они подобрели к нам. Чем могли, досыта накормили. Впервые за всю свою жизнь я спал на кровати с панцирной сеткой.
В Кубинке нашли свой родной полк. Знамя 113 стрелкового полка вынес наш братчанин Василий Чубыкин. За что первым в дивизии был награждён орденом Красной Звезды.
Четвёртого ноября 1941года я оказался в роте автоматчиков. И начались решительные бои на ближних подступах к Москве. 14 ноября фашисты перешли в наступление. В этих боях погиб политрук роты автоматчиков Белов. Командир роты Лазарев был тяжело ранен. От роты за два-три дня осталось всего пятнадцать человек. Пришло пополнение, командиром роты автоматчиков стал лейтенант Гришанин, а политруком - Хомутов. И снова тяжелые бои. Лейтенант Гришанин и политрук Хомутов были ранены.

Мы несли большие потери. Здесь под Москвой погибли Кеша Шаманский, Георгий Николаев и Василий Пинигин, Яков Бурнин, Илья Жидовкин, Всилий Тяжов, Петя Бурнин, Матвей Варкулевич и другие ребята, все легли в одну братскую могилу.
Нас всех братчан рассортировало, кого в могилы, кого в госпитали, других в разные полки и дивизии. А пятого декабря 1941 года мы перешли в контрнаступление, стали освобождать Московскую, Смоленскую область. Двадцатого января 1942 года при освобождении города Можайска я был ранен.
Командира полка Солдатова из нашего полка перевели на повышение. А командиром 113 стал Гриценко. 23 июля 1942 года я был принят кандитатом в члены ВКП(б). Рекомендацию мне давали командир полка Гриценко, комиссар полка Поляков и комсомольская организация. А в августе 1942 года прямо с передовой направили на учёбу в военно–политическое училище. В феврале 1943 года снова на передовую и оказался я в пятой краснознамённой гвардейской стрелковой дивизии, заместителем командира разведроты по политчасти. Командиром этой дивизии был полковник Солдатов. Вот такое совпадение. Пришлось участвовать в Курской битве.

И вот война позади. В апреле 1947 года я приехал домой. Мне захотелось узнать, как война обошлась с нашими ребятами из команды пятьдесяти двух братчан. И результат очень тревожный: тридцать один погиб, двадцать один остался живым, девятнадцать из них инвалиды, только двое не получили отметин. Даже наш командир 32 краснознамённой стрелковой дивизии.

Гвардии старший лейтенант Смирнов Иван Сергеевич родился в 1919 году в семье потомственных сибиряков, в селе Большая Када Братского района. Из всей родословной получил неполное среднее образование, стал хорошо грамотным человеком. Помогал родителям с самых малых лет – боронить. После окончания школы, комсомольцы села избрали его секретарем комсомольской организации, а райком комсомола порекомендовал работать избачем в своем селе Большая Када.

Много исполнял общественных работ. Обучал по вечерам в ликбезе неграмотных. Помогал готовить и приводить выборы 12 декабря 1937 года в Верховный Совет СССР, 26 июня 1938 года в Верховный Совет РСФСР. Выборы были прямые и тайные. В декабре 1937 года участвовал в проведении Всесоюзной переписи населения.
3 сентября 1939 года с повесткой приехал на призыв в Братский райвоенкомат. Был признан годным и 12 сентября поехал в составе пятидесяти двух призывников Братского района на службу в Красную Армию. Служить пришлось на Дальнем Востоке на станции Раздольное Приморского края в 113 стрелковом полку 32 краснознаменной стрелковой дивизии. Служил во взводе связи третьего батальона. Служить было интересно. Командиры оказались очень добрые: командир отделения Сигидов, помощник командира взвода Сазонов и командир взвода младший лейтенант Жеглов. Так не заметно прошло около двух лет. В мае 1941 г. весь 113 стрелковый полк был переведен на самую границу в район озера Хасан. Здесь пришлось не только охранять границу, но и укреплять ее. Время подходило к демобилизации домой. Но 22 июня 1941 года фашистская Германия нарушила договор о ненападении, внезапно напала на Советский Союз и началась Великая Отечественная война. Кончилась наша мирная служба. Сражения развернулись по всей западной границе от Мурманска до берега Черного моря. И везде части Красной Армии отступали, оставляя села и города. И когда нависла угроза над Москвой, и полностью оказался в окружении город Ленинград, всю 32 краснознаменную стрелковую дивизию перебросили на запад под Ленинград. С Волховского фронта прорвать блокаду Ленинграда, такой был приказ. Но, еще не вступая в бой, 32 краснознаменную стрелковую дивизию перебросили под Москву, на поле Бородино, где мы 9 сентября 1941 года приняли боевое крещение.
Начались очень тяжелые оборонительные бои. Был дан приказ задержать фашистов на двое или трое суток, пока подъезжают из Сибири, Дальнего Востока и из Средней Азии свежие дивизии для защиты Москвы.

32 краснознаменная стрелковая дивизия сражалась до 19 октября 1941 года. Только когда оказались со всех сторон окруженные, покинули свои разрушенные окопы. И сами стали выходить из окружения.
4 ноября 1941 года вышли к станции Кубинка. И снова тяжелые бои. Я стал не связистом, а рядовым автоматчиком. Автоматчики всегда были впереди, на самых опасных направлениях. Под Москвой остановили фашистов и сами пятого декабря перешли в контрнаступление. Стали освобождать Московскую и Смоленскую области. 20 января 1942 года был ранен. После лечения нашел свой родной 113 стрелковый полк. За отличие полк стал 90-м гвардейским, а дивизия – 29-ой гвардейской стрелковой.

23 июля 1942 года был принят кандидатом в члены ВКП(Б), а 6 августа направлен учиться в военно-политическое училище г. Ногинска Московской области. После окончания - снова на фронт, попал в 5-ю гвардейскую стрелковую дивизию, стал заместителем командира роты разведчиков по политической части. Пришлось участвовать в Курской битве.
12 июля 1943 года институт заместителей командиров рот по политической части был упразднен, и их послали в военные училища на переподготовку. Окончил курсы работников райвоенкоматов и пришлось работать в городском военкомате начальником 2-ой части в городе Шевченко Гурьевской области Казахстана. Там встретил День Победы.

В апреле 1947 года я приехал домой. Работал в торговле, в лесной промышленности, начальником первой пожарной части ангарской перевалочной базы. Ушел на пенсию в 1977 году. Много времени и сил отдал общественной работе по розыску погибших братчан. Инвалид Отечественной войны, награжден орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны и многими медалями. Вырастил и выучил сына и дочь. Растут внуки и внучка. С внучкой Викой ездили на празднование 850-летия Москвы в 1997 году. Вот так сложилась жизнь. Собрал биографии всех 52 однополчан в один рукописный альбом.


Дата изменения: 26.07.2010 21:03:01